?

Log in

No account? Create an account
Есть на Волге утес - Журнал путешествий
August 26th, 2008
07:41 pm

[Link]

Previous Entry Share Next Entry
Есть на Волге утес
  Когда-то очень давно возле станции метро «Баррикадная» напротив входа в Московский зоопарк располагалась большая ажурная конструкция фотохроники ТАСС, набранная из блестящих алюминиевых палочек. На ней были укреплены большие черно-белые фотографии размером метр на метр из различных замечательных точек планеты. Я подолгу рассматривал эти кадры. Эмпайр Стейт Билдинг, Белый Дом, существовавший тогда еще в единственном числе, Тауэр, подножие Эйфелевой башни, Кельнский собор и многие-многие другие известные сооружения разных стран, куда не ступала и никогда не могла ступить нога советского человека. Дольше всех я вглядывался в изображение небоскребов из города Куала-Лумпур. Не то чтобы башни были невероятно красивы, нет, но само название, вдумайтесь, Куала-Лумпур, оно пересыпается как монпансье в жестяной коробке, оно кажется невероятным и непривычным, недостижимым, как прекрасные девушки Таити или идолы с острова Пасхи. Да и кроме Куалы с Лумпуром много чего интересного было развешано на том стенде. Каждый примечательный город был представлен лишь одной фотографией, лишь одной. В общем, это логично. Городов разных много, а площадь на стенде ограничена. И только единственное место на Земле было удостоено двух снимков. На одном была изображена покосившаяся деревянная изба с резным наличником, на другом стандартный памятник со стандартной рукой, машущей в светлую даль. Почетное право обойти по числу фотографий все столицы мира было предоставлено городу Козьмодемьянску. Вы слыхали про такой знатный город? Нет? Вот то-то. А я слыхал. Мало того, я там бывал. Два раза и бывал, ровно по числу фотографий. И было это... сейчас соображу... в июле 1984 года. Я работал в одном большом и уважаемом Институте, да, студент был и работал к тому же, пятьдесят рублей в месяц зарабатывал. А что, большие деньги, зарплата инженера была сто сорок, так что вполне нормально. И очень много ездил. В те времена это было очень просто. Пишешь сам себе командировку, придумываешь повод – и в аэропорт. Главное – придумать повод. А для поездки в Козьмодемьянск повод находился легко. Я б даже сказал, в тот год он перманентно имел устрашающе большие размеры.
 
Мне придется начать со скучного. Была такая псевдонаука навроде астрологии, называлась политэкономия социализма. Этакая попытка скрестить средневековый схоластический бред с элементарной арифметикой. Удивительно то, что по ее лекалам активно пытались построить жизнь. А жизнь  упорно не строилась, и пропасти между реальным и воображаемым замазывали соплями. В частности, согласно марксистско-ленинским постулатам деньги были суть порождение диавола, и товары должны были не покупаться, а распределяться с временным лагом примерно в два года, потребных на прохождение распределительной заявки по инстанциям. К примеру, понадобилась вам метла мусор вымести, напишите заявочку, через два года получите свою метлу. Если повезет, потому что все такие умные и все хотят метлу. На самом деле все хотели не только метлу. Все хотели все. И это было логично, если захотеть все, то, может быть, удастся получить кое-что. Поскольку аппетиты надо было хоть как-то ограничивать, была введена удивительная единица платежа – безналичный рубль. То есть получая товар по распределению, предприятие должно было как бы за него платить эфемерные деньги, которых было очень много, но все же не до бесконечности. Естественно, все пытались правдами и неправдами обосновать необходимость дальнейшего увеличения количества этих денег. В реале они ничего не обозначали, существуя только на бумаге. И я, получая зарплату в пятьдесят рублей бумажками с портретом Ильича, легко распоряжался сотнями тысяч рублей безналичных. Это было все равно что покупать дачные участки на Луне. Но точки пересечения рубля обычного и безналичного все-таки существовали. Например, нал и безнал сожительствовали в Елисеевском магазине, на автозаправке, в ресторане, на мясокомбинате, да много где еще. Работники этих заведений жили в условиях постоянного стресса. Их сажали и даже расстреливали пачками за растрату социалистической собственности, но на их место приходили новые мученики соцкультбыта. Давление безналичной массы, которая при очень несложных манипуляциях превращалась в живые деньги, было колоссальным и покрывало риски. А еще у безналичного рубля была смешная особенность – он умирал 31 декабря каждого года, а воскресал только на следующий день. Творцы теории явно были воодушевлены легендой о знаменитой птичке Феникс. Все непотраченные к концу года безналичные рубли обнулялись. Да это-то не самое страшное, неприятность была в том, что строгие ревизующие органы власти могли заподозрить, что денег было выделено больше, чем нужно, раз они сгорели. А это вело к урезанию финансирования, что входило в противоречие с принципом его неуклонного увеличения. Декабрь для граждан-бюджетников был месяцем тревог. Надо было потратить деньги! А как это сделать, если все распределялось?? И вот возникла такая невидимая миру профессия – толкач. Толкачи функционировали круглый год, и хороший толкач очень ценился у руководства. В условиях, когда ничего нигде не было, толкачи ухитрялись что-то доставать, обменивать, выклянчивать, брали с нагрузкой, выкатывали коней (то есть распивали коньяк - а вы что подумали?), организовывали цепочки знакомств через всю страну и делали в сущности то, что в нормальных условиях делает обычная платежка. Толкачи заставляли хоть как-то шевелиться безнадежно больную экономику. Десятки тысяч людей с серыми от недосыпа и беспробудного пьянства лицами штурмовали аэропорты, вокзалы, гостиницы, проходные и министерства. У них в глазах горела искра здорового авантюризма и нерастраченной энергии. И я тоже на минутку затесался в эту толпу, ибо был я молод, любопытен и сметлив, а неумение выпивать с замдиректора искупалось искренностью.

В конце 1983 года Институту, как всегда, надо было срочно потратить деньги. Кто-то раскопал, что некий завод «Копир» в Козьмодемьянске выпускает платы УСО. Что такое УСО, не имеет никакого значения. Я знаю, но не скажу. Все равно эти платы были по большому счету никому не нужны. Ну, может быть, нужна была парочка-другая, но никак не те 300 штук, которые были куплены. Деньги удалось потратить с размахом, потому  что каждая плата стоила не одну тысячу рублей (напомню, я получал пятьдесят в месяц). Завод согласился продать эти платы условно под то, что Институт поможет достать ценные микросхемы ПО «Светлана», в среднем по двадцать штук на плату. Толкачи завода просто-таки спали в отделе сбыта «Светланы», но отдел сбыта вел себя как одноименная капризная девушка и микросхем не давал. К слову сказать, каждая пятая микросхема была бракованная. Это были очень знаменитые микросхемы, их маркировка до сих пор явственно стоит у меня перед глазами, когда я вспоминаю себя с кусачками и паяльником. Итак, завод якобы отпустил нам платы под честное слово, что мы добудем микросхемы, и тогда нам действительно изготовят продукт, а Институт якобы получил платы и тут же их списал, чтобы не переводить материальные остатки на следующий год и не отчитываться за несуществующие позиции. Под аферой подписались 17 профессоров, член-корров и академиков, включая одного будущего Нобелевского лауреата. Микросхемы доставать, разумеется, никто и не собирался. Да и не в человеческих это было силах. Меж тем на счету у завода образовалась немалая сумма, которую бухгалтерия не могла оприходовать – товар-то еще не сделан. Это сейчас с этим просто – пошел да пропил, а раньше тюрьма светила буквально каждому, не только олигархам. Месяцев через пять завод поставил ультиматум – или микросхемы, или забирайте ваши деньги без разговоров, вот завтра переводим и все. То есть на баланс Института вернулись бы деньги за товар, который был уже списан, еще не будучи сделанным. Последствия, как говорится, были бы посильнее фаллоса Гете. Кладовщицу посадили бы точно. Состоялось совещание, на котором было принято решение держать в Козьмодемьянске гонца вахтовым методом. Задача гонца – уговаривать заводское начальство не переводить деньги. Тем временем все заинтересованные лица, включая одного будущего Нобелевского лауреата, должны были достать микросхемы хоть из-под земли. 

Моя первая поездка в Козьмодемьянск носила рутинный характер. Я привез с собой в кулечке 150 микросхем – все, что удалось добыть за две недели – как знак доброй воли и жест надежды на то, что удастся со временем достать еще. В порту Чебоксар велись какие-то мощные раскопки. Все мостовые и дома вокруг были покрыты тончайшей белой пылью. К пристани надо было идти, утопая по щиколотку в глубоком песке, уже теплом от утреннего солнышка. Перед поворотом к причалу находился красивый старинный особняк, превращенный во дворец бракосочетаний, а по левую руку высоко на холме горел на солнце золотой купол большого православного храма. Я с удивлением обратил внимание на крест наверху – церковь функционировала по назначению. Такое в те годы было нечасто. Некоторые крупные церкви реставрировали хорошо, порой даже очень хорошо, внутри устраивали подобие музея, и после этого они умирали, напоминая распятую бабочку в коллекции школьника. (Не совсем из той оперы, но не могу не вспомнить. Чуть позже описываемых событий я побывал в знаменитом Рильском монастыре в Болгарии. Внутри прекрасно отремонтированного храма было холодно и пусто. Из 1400 монахов разрешили остаться 20, а кельи остальных превратили в гостиницу. На золоченом иконостасе сохла половая тряпка. Толстый священослужитель с опухшей физиономией скользнул по мне мутным взглядом и прошел дальше, не обратив на тряпку никакого внимания. Это был стиль). И уж во всяком случае им не давали статус действующих. Я подумал, что в храм стоило бы как-нибудь зайти, но эта мысль тут же улетучилась. Изучив на пирсе расписание «Метеоров», я с интересом узнал, что всю Волгу можно в принципе проехать за пару дней от Костромы до Астрахани. «Метеоры» ходили как электрички. До Козьмодемьянска катер шел примерно два часа вверх по течению. Я без проблем добрался до места и вылез на небольшом пятачке ровной поверхности перед гигантским отвесным обрывом. На пятачке располагались здание пристани, паромная переправа на другой берег, сомнительное заведение с надписью «столовая» и памятник какому-то местному коммунисту. Расспросив граждан, я выяснил, что город находится наверху на обрыве, и до него идет автобус первого маршрута. На всякий случай я поинтересовался, есть ли еще маршруты. Нет, оказалось, что первый был и единственным. Да и автобус был единственным. Натужно воя, он забирался на обрыв минут десять. Сверху открылась фантастическая картина. Широкая река, забитая баржами и катерами, пологий левый берег с уходящей вдаль лентой шоссе, старенький паром и вообще вот этот какой-то особенный русский простор в сочетании с приметами машинной цивилизации, который всегда вызывает прилив некоторого понятного восторга. Козьмодемьянск оказался очень небольшим городком без видимых достопримечательностей. Напротив четырехэтажной гостиницы типа «общага» разместился дворец культуры имени Андрея Эшпая. Как было написано на афише, в тот вечер во дворце Эшпая выступал «популярный актер Георгий ЖжОнов». В ресторане при гостинице подавали щуку в сметане. Это блюдо игриво называлось «всегда к стати». Какая такая стать имелась в виду, в меню не уточнялось. Какой-то другой местный деликатес именовался «и вкусно, и сытно». Перед райкомом стоял Ленин, указывая путь к аэропорту. Аэропорт представлял из себя травяное поле с пасущимися коровами. Раз в неделю прилетал лайнер типа «кукурузник» из Йошкар-Олы. Полюбовавшись на достопримечательности, я отправился на завод знакомиться с начальником отдела сбыта Александром Сергеевичем, но не Пушкиным, а Воробьевым. Был он тоже небольшого роста, плотный, с черными вьющимися волосами. Кажется, в очках. Мне сразу понравился этот человек.
- Сто пятьдесят штук? – недоверчиво спросил он, - нужно же шесть тысяч. Вы что, издеваетесь? В прошлый раз сто, в этот сто пятьдесят. Вы до конца столетия ездить будете?
- Александр Сергеевич.... Чессное слово... Вот как только так сразу... Плат-то дайте хоть чуть-чуть, мне бы вот хоть чуть-чуть увезти, очень надо, просто умираем без них.
- Ладно, - сказал Воробьев, - штук десять увезешь. Приходи послезавтра. Но вообще, напрасно вы так... Добром это не кончится.
На этом моя миссия была выполнена. Так и было задумано, чтобы каждый гонец увозил хоть несколько плат, так, глядишь, все бы и перетаскали. За два дня,  пока я торчал в Козьмодемянске, я просто одурел. По уму надо было бы сгонять в Горький или там Казань, погулять там слегка, но это все было не для моих доходов, так что я просто валял дурака и любовался сверху на Волгу. Получив в среду платы и отметив командировку, я перебрался в Чебоксары. У меня был еще целый день до утреннего рейса. Такое было время, знаете ли, в любом городе главной достопримечательностью были магазины. Товаров было немного, и они были уникальны. Если в пункте А продавался товар Х, то можно было быть уверенным, что в пункте Б не слыхали, что такой товар бывает в природе. Зато там мог быть товар Y. Поэтому поход в центральный универмаг был эквивалентен посещению небольшого, но оригинального музея. Бывалые люди знали где что продается в масштабах всей большой страны и могли доставлять себе и близким небольшие радости и удивления вроде пакета чипсов. Зайдя в универмаг Чебоксар, я был сражен, сражен наповал. Я понял, что мне вдруг улыбнулась Фортуна, как она не улыбается в этой скучной жизни почти никому.
 
Кто может объяснить, почему какая-то ерунда неожиданно овладевает умами, всеми сразу и без исключения? В том числе и самыми пытливыми. Мы ничего ведь не знали. Автомобиль – это «Жигули», магнитофон - это «Маяк», кетчуп – это болгарский, штаны – это джинсы. При этом казалось, что в целом мире существовало три, максимум пять моделей джинсов. Самые дешевые джинсы стоили в пять раз дороже вполне приличных брюк, и торговались они только на черном рынке. Самой дорогой, как я помню, была неведомая большому миру марка “Jordan”. Перед ней по цене и престижности шла “Montana”. Не принадлежа никак к миру мажоров, я полагал, что стоит мне только одеть чудо-штаны, и окружающий мир сделается сказочно прекрасным, и все студентки курса, сраженные, падут к моим ногам и прочим частям тела. Добрые родители понимали страдания ребенка, и даже как-то раз потратили 90 рублей на отвратительные финские джинсы нам на двоих с отцом. Половину суммы внес я. К нашему изумлению выяснилось, что штаны шьются не только по размеру, но и по фигуре. Как-то до того данная прописная истина не была столь очевидна. То, что мы приобрели, не подходило ни мне, ни папе. Хотя размер вроде бы соответствовал. Но у нас ведь выбора не было, у инвалида войны и труда, который имел право на получение материальных благ по записи в специальной секции Гостиного двора и через которого мы приобретали разные штуки от халата и колготок до швейной машинки и синтетической шубы, переплачивая при этом в два-три раза, была возможность взять только одну пару в одни руки. Больше джинсов ему не дали в той специальной секции. Штаны ценой в две месячных зарплаты порвались через месяц, и я подумал, что это была неправильная модель. А правильная, по моим тогдашним представлениям, должна была быть из вельвета. Бог мой, ну почему из вельвета? Сейчас, двадцать лет спустя, я не могу ответить на этот вопрос. Да и тогда не мог. Примите как факт. Вельветовые штаны назывались «штруксы», в них ходили уж совсем отъявленные пижоны, и цены на них начинались от 140 рублей. Это была даже не мечта, а просто... не знаю. Полет на Марс. Да...

И вот тут случилось такое дело, просто я не мог поверить своим глазам. В универмаге Чебоксар вся одежда и обувь были из прекрасного, самого правильного черного и темно-коричневого цвета вельвета местного производства. Можно было примерить. Вы понимаете, что это такое, когда висят брюки из вельвета, которые можно примерить? Нет, вы этого не понимаете. Ну и не надо. Скажу так: я ошалел. И начал мерить. И понял, что, по мнению модельеров, чуваши, населяющие город Чебоксары, размерами меньше вьетнамцев. Странно, а на улице они выглядели вполне нормальными людьми. Костюмы Чебоксарской швейной фабрики были пошиты на гномов, а гномом я никогда не был. Я смог купить только вельветовые туфли. А как было бы здорово к этим туфлям еще и брюки, и пиджак, и все из вельвета благородного коричневого цвета! То, что в таком виде можно было прямо ложиться в гроб, мне приходит в голову только сейчас. Тогда не приходило. Видя мое недетское отчаяние, продавщицы подсказали, что на окраине города есть фирменный магазин «Юность» (а как еще ему называться?), который торгует продукцией прямо с фабрики. Я полетел туда, окрыленный. Я не очень уже помню чувства, с которыми шел к первой своей женщине, но этот час на чебоксарском автобусе я помню очень хорошо. Однако любые чудеса конечны. Вельвет был, а моего размера не было. Зато была услуга: я мог написать заявку на фирменном бланке с указанием своего размера. Девушка сказала, что через месяц, идя навстречу съезду партии и запросам населения, фабрика сделает мне нужный размер. Значит, через месяц...

Все закрутилось всего через три недели. В бухгалтерию Института пришла платежка, по которой завод «Копир» переводил нам неоприходованные деньги. Их тут же отослали назад, выдав за банковскую ошибку. Но всем было ясно, что это не ошибка. Случилось худшее. Команда энтузиастов толкачей-непрофессионалов собралась на экстренное совещание. Лететь никому не хотелось. На этот раз командировка не обещала неба в алмазах. К тому же середина июля... В Советском Союзе было почти невозможно куда-либо уехать без проблем в любое время года. Но июль и август были просто невыносимы. Тысячи людей ночевали у касс, толкались на вокзалах, придумывали самые невероятные заходы к начальникам аэропортов с одной мечтой – добраться до своего места назначения. В каждом аэропорту и на каждом вокзале были свои порядки и свои правила как уехать. Во многом они совпадали, и главное, как и вообще в жизни, было оказаться в нужное время в нужной точке. Допродажа, обкомовская бронь, остатки интуриста – как и многие, я знал по собственному опыту как и что надо делать, чтобы уехать. В основном летали, конечно. У Аэрофлота был следующий финт: регистрация заканчивалась за 20 минут до вылета самолета, и, если кто-то опаздывал или оставались билеты из брони, как правило, обкомовской или КГБешной, они поступали в специальную кассу допродажи. Протиснувшись к окошечку за полтора часа до рейса и стойко сопротивляясь приливам и отливам толпы, рвущейся в ту же дырку, можно было при некотором везении ухватить билет. В иных аэропортах допродажу осуществлял лично начальник аэровокзала. В этом случае надо было его обаять задолго до часа Ч. Взяток, кстати, не было. Я, во всяком случае, никогда никому ничего не давал. В том обществе немножко иначе строились отношения . Но любые методы срабатывали лишь до определенной вероятности, и в июле эта вероятность падала почти до нуля. Нет, ехать никто не хотел. У всех находились уважительные причины, удерживающие их дома. И только у меня в голове крутилась моя заявка, посвященная вельветовой фабрике. Штаны мечты моего размера и – чем черт не шутит – сшитые идеально на мою небезупречную фигуру умелыми ручками чувашских закройщиц, наверняка ждали меня в магазине «Юность». У меня не было других шансов туда снова попасть, поэтому я накатал командировочное удостоверение и отнес его на подпись в дирекцию. Коллеги мною восхищались. Я же не рассказывал никому про заявку на костюм. Милейший человек, заместитель руководителя лаборатории Борис Матвеевич пригласил меня к себе в кабинет. Открыв сейф, он вынул пятилитровую канистру спирта . Затем он налил спирт в пол-литровую молочную бутылку, заткнул ее куском полиэтилена с круглой резиночкой и сказал: «Вот, возьми. Вдруг понадобится». Я взял, не вполне представляя, как это может понадобиться. Только фантастическим везеньем можно объяснить, что бутылка прошла незамеченной аэропортовский контроль и туда, и обратно, при том что в Чебоксарах контроль был к тому же ручной, там еще не установили сканеры. Но так... должно быть, контроль был не слишком строгий. А могли бы и посадить.

Я сравнительно легко добрался до Козьмодемьянска к вечеру среды. За костюмом решил заехать на обратном пути, как-то все мысли в голове крутились на том, что, как и кому говорить. По дороге от аэропорта к пристани в раскрытые окна автобуса залетел и плотно обосновался внутри одуряющий приторный аромат: город был забит венгерским вермутом «Чио-чио-сан». Им торговали из ящиков на всех перекрестках, а вокруг ящиков ползали пьяные счастливые осы. Вообще, такое изобилие вермута было тоже нетипично. Молдавский шел в те времена по рублю, венгерский – по четыре, и «Чинзано» стоил семь, но просто так «Чинзано» не продавали, только в заказах к праздникам и по розыгрышу среди сотрудников. Про «Мартини» граждане только читали в импортных детективах. Интеллигенция пила венгерский, рабочий класс – молдавский. Несмотря на сильную головную боль наутро, я почитал «Чио-чио-сан» за амброзию. Мне казалось, что у этого напитка был просто божественный вкус. Вследствие природной скупости я, к счастью, не слишком часто возносился на Олимп посредством литровой бутылки с сине-белой этикеткой. К описываемому времени в Ленинграде из продажи венгерский вермут всех модификаций уже практически пропал, но все же иногда достать его еще было можно. Но вот так, чтобы на каждом углу из ящиков, и никому не было до этого дела... Нет, Чебоксары явно представляли собой уголок изобилия. Самый большой склад-магазин вермута располагался прямо в песке по дороге к пристани. Жаркое июльское солнце делало атмосферу на пристани просто невыносимой... невыносимо прекрасной. Стойко преодолев алкогольные соблазны, я загрузился в «Метеор» и отправился вверх по реке к месту будущего проявления производственного героизма.

У гостиницы  вместе со мной из автобуса вышел невысокий жилистый мужичок неопределенного возраста лет под пятьдесят с редкой всклокоченной рыжеватой шевелюрой. Подозрительно поглядывая друг на друга как на очевидных конкурентов, мы устремились к стойке администратора.
- Товарищи, - сказала тетя, - мест нет и не будет. Во дворце культуры имени Эшпая сегодня выступает цыганский коллектив. Раскуплены даже номера люкс.
- Что есть номер люкс? – поинтересовался мой коллега.
- Две койки вместо четырех или шести, а еще есть стол и душ, - пояснил я. Я уже жил в таком номере в предыдущий раз и смог по достоинству оценить его спартанскую роскошь.
- Скажите, - осторожно спросил  мой попутчик, - душ как бы ладно... Не графья. А вот переночевать бы надо где-нибудь.
- Завтра места будут, - объяснила администратор. - Цыгане уедут, вот и приходите. Сегодня ничего нет, честное слово.
- Никуда не пойдем! – сказал мужичок решительным голосом. – Здесь сидеть будем.
- Милицию вызову, - отреагировала тетя, но как-то без энтузиазма.
- А у меня командировка. Очень важная. Вот видите, Академия Наук написана?
- И у меня тоже командировка. И тоже важная. Куда нам идти?
- Ах, идите куда хотите, - сказала администратор и демонстративно отвернулась.
Мы отошли до дивана в холле.
- С ними только так можно, - озабоченно сказал компаньон. – Смотри, через полчаса места будут. Зуб даю. Тебя как зовут?
- Андрей.
- Жорж Григорьевич, - церемонно представился мужчина и протянул мне руку. – Федосеев.
- Не может быть! – вырвалось у меня.
- Может, - махнул рукой Жорж Григорьевич, - мой папа был идиот. Менять отца, которому нравится имя Жорж, в пятьдесят три года уже поздно. А у тебя папа... как? Ты вообще откуда?
- Из Ленинграда.
- О! Я там бывал. Красивый город. И еда есть в магазинах. А я из Иркутска.
- Масло по талонам? – спросил я тоном бывалого путешественника.
- Мальчик! Ты был за Уральским хребтом?
- Нет, дальше Уфы не забирался.
- Запомни: талоны есть только до Урала. Потом уже ни талонов, ни масла. Мои дети долго думали, что сыр – эта такая плавленая гадость, которую мама раз в год приносит в заказе к седьмому ноября. Ты не женат?
- Нет пока.
- Да... Я тоже уже нет. Или еще да. Не знаю точно. Вторая уже жена, понимаешь, выгоняет. А ведь я пью не больше других... Дома нет, жить негде, вот, мотаюсь по командировкам. Отсюда в Кишинев полечу, потом в Киев, а там позвоню, так скажут, куда дальше ехать. Значит, говоришь, в люксе есть даже душ? А туалет?
- Соответственно.
- А ты знаешь, я тут попал в гостиницу, где на третьем этаже был туалет типа сортира пролетного типа.
- То есть как?! А что делали на втором этаже?
- А там кабинки были сдвинуты вперед, и дерьмо пролетало за спинами трудящихся. Веришь ли, пока услышишь звук, можно было успеть застегнуть брюки!
- А если яма заполнится?
- Вот! – завопил Жорж Григорьевич. – И я тоже самое спросил у дежурной по этажу. Знаешь, что она ответила? «Не волнуйтесь, не заполнится, наша яма очень глубокая».
Администраторша приподнялась над стеклом стойки. Мы прекратили треп и уставились на нее, ожидая чуда.
- Эй, важные, - позвала она, - под фикусом ночевать будете?
- Где-где? – спросили мы в один голос.
- Я могу постелить вам в холле второго этажа под фикусом на раскладушках. За белье по рублю, как, согласны? Завтра переселю в люкс, а на сегодня уже ничего другого не будет.
- Обкомовская бронь освободилась под фикусом, - сказал Жорж Григорьевич. – Спасибо, благодетельница. Мы принимаем ваше предложение.
Мы переместились под фикус и расположились там с удобством, запихнув сумки под раскладушки. Жорж Григорьевич вызывал у меня сильнейшую симпатию. Трепаться с ним было легко и приятно, несмотря на разницу в возрасте. Безусловно интеллигентный человек, горький пьяница, но еще не потеряный алкоголик, тертый калач во всех смыслах, бывалый путешественник, стихийный антисоветчик и диссидент, причем не по убеждению, а по жизненному опыту, он травил одну байку за другой, и мне оставалось только развесить уши. Это был типичный представитель уже вымершего поколения дворников и сторожей. По своей основной специальности он был инженер-технолог в КБ, разрабатывавшем потенциометры. Вообще, потенциометр непростая штука, особенно если он предполагается быть надежным и долгоиграющим. В Козьмодемьянске, оказывается, был еще один завод, и на нем как раз делали потенциометры разработки этого КБ. Жорж Григорьевич должен был подписать акт приемки опытной партии новой модели. Он очень волновался. По его словам, в этом деле были два важных нюанса: не потерять сознание до момента подписания и выбраться живым впоследствии. Основные расчеты Жоржа Григорьевича строились на том, что водку припрячут хотя бы до трех часов дня. Чтобы организмы участников торжественного процесса приемки могли прийти в себя после оного, сам процесс был намечен на вечер пятницы, а четверг должен был уйти на доводку производственной линии. Я благоразумно не стал говорить о бутылке спирта у себя в сумке.

Продолжение

Tags:

(2 comments | Leave a comment)

Comments
 
[User Picture]
From:seaseas
Date:March 1st, 2010 09:15 pm (UTC)
(Link)
Андрей, немножко иллюстраций:
http://camomile.livejournal.com/1785789.html#cutid1

Может быть что-то вспомните:)))
[User Picture]
From:andanton
Date:March 2nd, 2010 12:49 am (UTC)
(Link)
ЫЫЫЫЫЫЫ! Наличники резные, конечно! У меня и в тексте есть. Действительно, наличники и оконные рамы в том городишке были исключительные.
Powered by LiveJournal.com